Помочь проекту

Карточка Сбербанка
2202 2002 3251 0501

Другие способы

Оренбуржье на фото

  • Гайский район

Комментарии

Login Form

20 января 2005 года

Вильям Савельзон

Эту надпись сделала мне на память на своей книге «Повесть о Чернышевском» его внучка Нина Михайловна. Посмотрел я сейчас на этот автограф свежим взглядом - и только теперь понял, почему она написала не Н.М., а Н. Чернышевская. Сознательно или нет, но она, наверно, хотела, чтобы ее автограф всем походил на дедовский, с общим инициалом, только женское окончание -ая, тут уж ничего не поделаешь.

Нашел я старую записную книж­ку 1973 года, мы тогда с женой пла­вали по Волге на теплоходе «Вален­тина Терешкова», который - оренбур­жцы помнят - на все лето фрахтовал оренбургский совет по туризму:

«9 августа. Саратов. Самое сильное впечатление - о музее Чер­нышевского. Ощущение незримого присутствия хозяина и от того, что дом сохранен хорошо и достоверно, и от того, что много подлинных ве­щей и документов, что очень толко­ва экспозиция. Рыже-каштановый локон, оставленный Николаем Гав­риловичем перед отъездом в ссып­ку. Очочки с маленькими сильно увеличивающими закругленными стеклами. Зимняя шапка-пирожок, бедное холодное кашне. Афишка концерта в пользу бедных: выступа­ли Достоевский, Некрасов, Черны­шевский - о недавно скончавшемся Добролюбове, играл Рубинштейн, пела какая-то француженка госпожа де ла Что-то.

Юмор сильного человека: прово­катор Костомаров обвинил Черны­шевского, будто тот написал поправ­ки к прокламации, но Николай Гав­рилович на допросе сказал: «Вы мне льстите, этот почерк намного краси­вее моего».

А почерк действительно был не­важный: бисерный, не очень разбор­чивый. Внучка Нина Михайловна над­писала свою книгу и долго рассказы­вала о деде. Когда доходила до его бед и лишений, голос ее дрожал, она замолкала, отворачиваясь, чтобы не видно было слез.

Странно, до чего похожа эта се­довласая 72-летняя женщина на сво­его деда. Ей бы бородку, букли до плеч да маленькие очки - вылитый Николай Гаврилович. Для нас он - старина невообразимая, но он умер всего за 12 лет до ее рождения».

Николай Чернышевский

Сейчас Чернышевского в школе, кажется, не изучают, во всяком слу­чае вряд ли пишут сочинения по его роману «Что делать?». А жаль. Ле­нин когда-то написал: «Он меня все­го глубоко перепахал». И жаль, что не помнят автора как удивительную личность, сына и внука протоиереев, дошедшего в своем саморазвитии до материализма. Сейчас время сво­бодного выбора - верить или не ве­рить, но Чернышевского иной раз вспоминаешь, глядя на тех, не име­ющих собственных твердых убежде­ний, кто совсем еще недавно и атеи­стом настоящим был только потому, что требовала партия, и настоящим верующим не станет, отдавая дань только моде.

Теперь слово «идеал» если и про­износят, то с ухмылкой. А Чернышев­ский за идеалы свободы для народа претерпел позорную гражданскую казнь, когда на петербургской площа­ди, перед толпой, на эшафоте, его поставили на колени и преломили над головой в знак его гражданской смерти шпагу. Претерпел и мрачные казематы Петропавловки, и 27 пет каторги и ссыпки.

Николай Гаврилович, кстати, пусть и не очень крепкими узами, но связан с Оренбуржьем. В нашем об­ластном архиве хранится серо-ко­ричневая папка с грифом «Строго секретно». Осторожно листаешь ее - и явственно представляешь себе страсти, кипевшие в Оренбурге осе­нью 1883 года, ту панику, которую вызвало вроде бы мало значимое событие: проезд через Оренбургс­кую губернию из сибирской ссыпки в Астрахань «секретного арестанта» Николая Гавриловича Чернышевс­кого.

Тот еще в Сибири, его везти на лошадях полтора месяца, но оренбур­гский губернатор Астафьев получа­ет из Петербурга указание принять «во исполнение Высочайшей вопи все меры к недопущению огласки проезда Чернышевского и каких- либо при этом проезде беспоряд­ков». Жандармы занервничали, за­бегали. Заранее отобрали для конво­ирования от Оренбурга самых надеж­ных унтер-офицеров. У одного из них фамилия - лучше не придумаешь: Дыбенков! Дыба.

Чернышевский въезжал в Орен­бург со стороны Орска. Что думал он в холодной жандармской карете, что видел сквозь залитые дождем окна?

Может, вспомнил, как двадцать пет назад в такой же серый день вез его, арестованного, в Петропавлов­скую крепость жандармский полков­ник Ракеев. Тот самый, который сопровождал тело Пушкина, тайно вы­везенное из Петербурга в Святогор­ский монастырь для погребения. По­чему бы ему вспомнился Пушкин? Да ведь полвека назад по этим же орен­бургским улочкам ехал Александр Сергеевич.

И вспомнился, наверно, Тарас Шевченко. Морщинистый высокий лоб, ясные глаза, вислые усы. Коб­зарь у Чернышевских глухо, с трудом рассказывает о «злом городе», как зовут казахи Оренбург. Вспоминает, как сжалось сердце, когда жандарм привез его в выжженный солнцем, пыльный, сонный военно-чиновничий Оренбург - врата ада, через которые он прошел и не сломался. Через два раскатистых «р», зловещим каркань­ем ворона звучит это слово: «Орен­бург».

Иркутские жандармы, как вещь, сдали Чернышевского оренбургским. Он не знал, да ему было и не инте­ресно, какая сейчас идет в городе лихорадочная работа, чтобы никто из местных либералов не узнал о его приезде, как убирают с улиц всех подозрительных людей, как бдитель­но его охраняют.

До отхода поезда его запрятали в камеру. Наконец поезд тронулся. Дождь все моросил и моросил. Скуч­ное, тревожное время серых суме­рек, переходящих в ночь, в которую редкими желтыми огнями уплывал Оренбург.

И последний лист «Дела». Так и слышится в нем облегченный вздох: «20 октября. Господину начальнику Саратовского жандармского управ­ления. Известное вам лицо благопо­лучно проследовало город Оренбург на Сызрань. Начальник Оренбургс­кого жандармского управления Дувинг».

Скачать

 
 
 
 

You have no rights to post comments

Если заметили ошибку, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter